Трунев Сергей

 

Саратов: пространственная структура и поведенческая идентичность

 эндемиков.

 

Саратов, на наш взгляд, является городом, обладающим вполне определенной пространственной структурой, в связи с чем в качестве исследовательской задачи можно определить выявление, как характерных особенностей данной структуры, так и поведенческих стереотипов саратовцев, связанных с той или иной зоной городского пространства. Теоретическим основанием нашего исследования послужит концепция пространственно-магистических зон В. Михайлина, отраженная в ряде опубликованных им работ.[1]

Согласно этой концепции, любая культура формируется на основании жестко структурированного пространства, представляющего собой систему концентрических кругов, каждый из которых по своему функциональному назначению есть хозяйственно-магистическая зона. Всего зон три: сакральный центр, буферная зона и периферия, и каждой из них соответствуют определенные стереотипы поведения, актуализирующиеся всякий раз, когда тот или иной человек совершает переход из одной зоны в другую. Данные стереотипы формируют поведенческую идентичность типичных представителей зон: жреца, статусного воина, домохозяина и т.п.

Таким образом, к пространственной концепции теснейшим образом примыкает концепция сознания. По В. Михайлину, пространственная неоднородность предполагает «револьверную» структуру сознания, позволяющую быстро и безошибочно заменить набор поведенческих стереотипов при переходе из одной зоны в другую. Подобная структура не имеет ничего общего с новоевропейскими (навеянными христианской мыслью) представлениями об индивидуальном сознании как о развивающемся из некоторого первичного ядра, в котором якобы потенциально наличествуют все качества будущей личности.

Современный человек, в целом, не склонен изменять «своему» поведению. Напротив, он стремится выразить собственную индивидуальность вне зависимости от того, в пределах какой из зон пребывает. И все же, револьверная структура и связанные с ней поведенческие стереотипы крайне устойчивы и способны к воспроизводству. Например, отправляясь отдыхать «на природу», горожане значительным образом меняются, позволяя себе то, чего никогда бы не сделали ни на одной из статусных территорий. При этом их сознания и их тела сами прекрасно «узнают» время, когда электричка пересекает невидимую границу зон,  и они сами прекрасно «знают», с какой точки в пространстве начинается их новая «дикая» жизнь.

Пространство Саратова центрировано. В этом аспекте, если доверять расхожему мнению, что провинциальные города не имеют своего лица, Саратов структурно более тяготеет к современной Москве, нежели к Петербургу. И дело не в пространственной удаленности обеих столиц от Саратова. Москва – классический имперский город, подобный Риму. О противоположности Рима и Петербурга хорошо сказал Г. Лебедев: «Рим – центричен и вечен. Петербург – маргинален и фантомен, он возник на границе культурно-исторических пространств».[2] Примечательно, что, имея схожую концентрическую структуру, Саратов «борется» за статус столицы именно с Москвой, но никак не с Петербургом. Последний является для саратовцев местом, радикально отличным от места их повседневного пребывания (в Петербург стремится попасть саратовская богема). Структура Москвы, являясь более «чистой», одновременно видится и более искусственной, рукотворной: она представляет собой как бы «рафинированный» вариант столицы империи. Партийный Пленум, посвященный перестройке советских городов созванный в июне 1931 года можно считать началом выстраивания в масштабах России имперской пространственной структуры, предполагающей деление на кольца, пояса и т.д. По логике вещей СССР должен был сделаться страной, пространство которой представляет собой систему концентрических кругов с центром в столице. Москва – центр империи, полностью повторяющий ее конфигурацию. Как об этом пишет К. Кларк: «Москва стала центром нации (еще более, чем в двадцатых годах), но, в свою очередь, столица имела собственный центр. Пространственная иерархия была выражена сериями концентрических кругов, что-то вроде национальной куклы-матрешки: внешний круг – сама страна (периферия), первый внутренний круг – Москва, затем – Кремль. Существовал также и «самый внутренний» круг – кабинет Сталина в Кремле, но, так как он обычно воспринимался как святая святых, его нельзя было изображать, но его можно было видеть только как «свет в окне». [3] Подобную же структуру имеет Саратов.

Сакральным центром Саратова – центром сосредоточения светской и духовной власти, – безусловно, является Театральная площадь. Именно здесь в рамках относительно целостного архитектурного ансамбля друг с другом сочетаются: 1. Светская власть, представленная правительственными учреждениями и корпусами, принадлежащими Поволжской академии государственной службы. 2. Духовная власть, олицетворяемая недавно восстановленной часовней Александра Невского, равно как и другими близлежащими культовыми учреждениями. 3. Власть культуры, совмещающая в своем силовом поле Академический театр оперы и балета, художественный музей имени Радищева  и т.п. Интересно, что благодаря активности местной власти пространство Театральной площади к настоящему времени оказалось перенасыщенным формальными знаками сакральности, к которым следует отнести памятники («Сердце губернии», обелиск геройски погибшим сотрудникам милиции и т.д.). По сути, эта забота о насыщенности пространства формальными знаками сакральности повествует о десакрализованности самой власти, о ее неуверенности в самой себе.

Театральная площадь одновременно является местом проведения различных празднеств, и потому саратовцы вступают на нее без особого душевного трепета. Тем не менее, стандартные формы массового поведения здесь практически лишены налета маргинальности. Близость власти, во все времена отвечающей за приумножение (за эффективность любого рода креативной деятельности), делает пространство площади излюбленным местом семейных прогулок (второе такое место в Саратове – «Липки»). Примечательно, что новая власть закрыла пространство площади, сделав его лишь относительно проницаемым: не восставшие народные массы, но семьи и даже отдельные люди являются теперь ее основными объектами. Маршировка сменилась прогулочным шагом; ни одно политическое выступление не выливается теперь в массовое движение по причине все той же замкнутости пространства, не позволяющей массе прирастать до бесконечности. Так власть обезопасила себя.

К сакральному центру ведут две (а не одна) осевые линии – улицы Немецкая и Московская, также служащие саратовцам пространствами семейных прогулок. Летом, в отличие от зимнего периода, эти улицы (особенно Немецкая) теряют свою тотальную проницаемость, трансформируясь в системы огороженных приватных мест – кафе, бистро и т.п. Таким образом, в непосредственной близости к центру формируется пространство «культурного отдыха», в пределах которого отношения между людьми не могут иметь ярко выраженного агрессивного характера. Источником нестабильности являются жители периферийных зон, для которых описанные пространства являются в социальном и культурном отношении чужеродными. Благодаря последнему, приезжие реализуют в рамках осевых пространств поведенческие стереотипы, характерные для маргинальных зон, предполагающих стайное, повышенно агрессивное и слабо контролируемое поведение. То, чем для жителя центра является периферия, для жителя периферии является центр.

Впрочем, жители периферии реализуют те же поведенческие стереотипы и на «своей» коренной территории. Для Заводского, например, и многих других отдаленных от центра районов маргинальное поведение является негласно установленной, но регулярно воспроизводимой нормой. Наиболее чистым примером является здесь поведение подростков, до поры фактически исключенных из системы социальных статусов и ролей и, следовательно, воспринимающих в качестве маргинальной зоны (зоны охоты и войны) любую, пусть даже сакральную, территорию. Существуют значительные отличия между периферийными и тяготеющими к центру молодежными группировками Саратова: если поведение первых подчеркнуто агрессивно (гопники, скинхеды), то поведение вторых столь же подчеркнуто мирно (хиппи). В настоящее время противостояние между этими группировками кажется менее острым, но в недалеком прошлом «походы за скальпами» в результате которых хиппи лишались своих волос, считались обычной практикой. И дело здесь не в классовой ненависти детей рабочих к играющим в маргиналов представителям обеспеченных слоев населения, но в территориальных различиях, предполагающих различные стереотипы поведения. Периодически актуализирующимся источником нестабильности является привокзальный стадион «Локомотив», в дни матчей собирающий значительное число футбольных болельщиков и «фанатов», расходящихся затем по саратовским улицам. Футбол – одно из самых агрессивных массовых зрелищ, представляющее собой коллективное, командное противостояние, и именно этим привлекающее люмпенизированные слои общества. Примечательно, что железнодорожный вокзал, как и аэропорт в значительной мере удален от центра. Прямая (улица Московская), по обеим сторонам которой, практически на равном удалении  располагаются два рынка (Крытый и Сенной) ведет потоки приезжих к центру. Часть их, разумеется, оседает на рынках – единственных, казалось бы, по-настоящему публичных, отданных народу, зонах Саратова. Возможно, они когда-то и были таковыми: местами неформального общения случайно встретившихся знакомых (или даже незнакомых, которым торг заменял общение). Нынешние рынки – это просто тотально проницаемые пространства, заставляющие людей все время агрессивно двигаться вперед, расталкивая себе подобных. Как об этом писал З. Бауман, констатируя явный недостаток общения: «Добавим, что конструкция этих рынков заставляет людей постоянно двигаться, смотреть по сторонам, без конца удивляться и забавляться – но не слишком долго – всякой притягивающей взгляд всячиной; конструкция не побуждает их остановиться, посмотреть друг на друга, поговорить друг с другом, задуматься, поразмышлять, обсудить что-то, что выходит за пределы поля зрения, и провести время без коммерческой пользы...»[4]

Совершенно особой зоной является Набережная Космонавтов и собственно Волга. Если внимательно всмотреться в карту Саратова, станет ясным, что Волга – столь же семантически насыщенная зона, как и пространство, умещающееся в саратовской «котловине». Волга осуществляет связь современных саратовцев с их отдаленными предками.[5] Примерно на одной линии располагаются здесь Областной краеведческий музей, музеи К. Федина и Н. Чернышевского, памятник Ю. Гагарину. Связь с будущими поколениями зафиксирована в памятнике влюбленным. По отношению к сакральному центру территория Волги разделяется на буферную зону (городской пляж, Казачий остров) и маргинальную периферию (условно определяемую словосочетанием «энгельсская сторона»). Если в пределах буферной зоны саратовцы отдыхают вполне культурно, т.е. семейно, относительно трезво и мирно, то уже на ее окраинах (окончание пляжа, близлежащие острова) маргинальные способы поведения становятся доминирующими. Подобная же странная смесь способов поведения реализуется в рамках окружающей Саратов дачной зоны.[6]

Впрочем, случается, что родовая память заводит саратовцев несколько дальше, туда, где Волга становится для них «своим» пространством. Здесь реализуются поведенческие стереотипы, характерные уже не для жителей такого-то района конкретного города, но для волжан как таковых. Река перестает быть зоной отдыха и становится промысловой зоной, разделенной на отдельные сферы не всегда видимыми, но строго оберегаемыми границами. Как и в пределах сакрального центра и буферной зоны города, на «дальней» Волге источником конфликтов служат приезжие, не сумевшие переключиться с маргинальной модели поведения на хозяйственную. Однако, это уже взгляд с противоположного берега: То, чем для жителя центра является периферия, для жителя периферии является центр.



[1] См. Михайлин В. Русский мат как мужской обсценный код: проблема происхождения и эволюции статуса.// Новое литературное обозрение. № 43. 2000; Михайлин В. Между волком и собакой: героический дискурс в раннесредневековой и советской культурных традициях.// Новое литературное обозрение. № 47. 2001.

 

[2] Лебедев Г. Рим и Петербург: археология урбанизма и субстанция вечного города.// Метафизика Петербурга: (Петербургские чтения по теории, истории и философии культуры. – Вып. 1). – ФКИЦ «Эйдос», 1993. С. 55.

[3] Кларк К. Соцреализм и сакрализация пространства.// Соцреалистический канон / Сборник статей под общей редакцией Х. Гюнтера и Е. Добренко. – СПб.: Академический проект, 2000. С. 124.

[4] Бауман З. Власть без места, место без власти.// Социологический журнал. М.: 1998, № 3-4. С 99.

[5] Текучая вода во многих культурах является магистральной линией связи предков и потомков.

[6] Это стыдливо-природное существование, следуя терминологии Ж. Бодрийяра, можно назвать отпускным бытом, т.е. буржуазной (домохозяйской) мимикрией под природное существование.